Электронная библиотека

одного барина, которого тоже не оказалось там. За обедом он не встретил ни души

знакомой. Против него, за столиком, громко жевали какие-то москвичи неприятного

для него вида: не то дворянящиеся разночинцы, не то адвокаты, смахивавшие на

артельщиков. Их дурная манера есть, их смех, прибаутки, выражение лиц - все ему

было противно и мешало есть. Да и аппетита не было. Он находил все жирным,

тяжелым, варварским.

Вечер провел он в театре, в одном из частных театров, где то, что давали на

сцене, казалось ему тусклою и тягучею повестью в лицах, с неизбежным пьяным

разночинцем, говорящим грубости во имя какой-то правды. Публика возмущала его

еще больше пьесы и актеров. Она смеялась от пошлых острот и кривляний актеров,

вызывала бестактно и бесцеремонно, после каждого ухода, своих любимцев;

в антрактах шаталась по фойе, поглощала водку, курила так, что из буфета дым

проникал в коридоры и ходил густыми волнами. К концу спектакля что-то донельзя

ординарное, грубое и глупое начало душить его. Он почти с ужасом спрашивал себя

в антрактах: "Неужели я мог бы скоротать свой век среди такой культуры, не будь

у меня средств жить, где я хочу?"

А ведь это могло очень и очень случиться. Вон его товарищ Лебедянцев

прокоптел же двадцать с лишком лет в этой Москве!

И теперь, лежа на турецком диване под своим дорожным одеялом, Вадим

Петрович и во рту ощущал горечь от вчерашнего дня, в особенности от театра

с его фойе, буфетом и курилкой. Никогда и нигде публичное место так не

оскорбляло его своим бытовым букетом.

Он позвонил в колокольчик, стоявший на табурете. Ему прислуживал дворник,

добродушный и глуповатый малый, по имени Капитон, ходивший неизменно в пестрой

вязаной фуфайке и в коротком пальто, которое он совершенно серьезно называл

"спинжак".

И Стягину это слово казалось символическим. Он находил, что "спинжак" царит

по всей этой Москве, да и всюду, по всему его отечеству. Спинжак и смазные

сапоги, косой ворот или вязаная фуфайка, гармоника и сороковушка водки,

зубоскальство, ругань, бесплодное умничанье, нахальное обличенье всего, на что

позволено плевать, и никакого серьезного отпора, никакого чувства достоинства,

желания и возможности отстоять какое-нибудь свое право.

Красное, круглое лицо Капитона, обросшее на щеках и подбородке скорее

пухом, чем волосами, показалось в дверях.

- Тепло на дворе?

- Не дюже, Вадим Петрович, а припекает солнышко.

- Подай мне газеты и завари чай! Я буду пить в постели.

- Сию минуту.

От смазных сапог Капитона пахло ворванью. Этот запах преследовал Стягина

повсюду и даже не покидал его обонятельных нервов там, где он не видел сапог.

Но у Капитона другой обуви не было.

Дворник принес сначала газеты и сказал, кашлянув в руку:

- Левонтий Наумыч пришли... Когда прикажете позвать?.. Они там, в передней.

- Пусть подождет.

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки