Электронная библиотека

жалели... И бояться нечего за меня: смерти больше

искать не стану... Помраченье прошло!.. Все, все

предатели!

Хохот вырвался из горла, уже сдавленного новым

приступом истерики.

Серафима вскочила и побежала через цветник в лес.

Теркин не бросился за ней, махнул рукой и остался на

террасе.

Он не захотел догнать ее, обнять или стать на

колени, тронуть и разубедить. Как параличом поражена

была его воля. Он не мог и негодовать,

накидываться на нее, осыпать ее выговорами и окриками.

За что? За ее безумную любовь? Но всякая

любовь способна на безумство... Ему следовало пойти

за ней, остановиться и повиниться в том, что он

не любит ее так, как она его. Разве она не увидала

этого раньше, чем он сам?

В лесу уже стемнело. Серафима сразу очутилась

у двух сосен с сиденьем и пошла дальше, вглубь. Она

не ждала за собою погони. Ее "Вася" погиб для нее

бесповоротно. Не хотела она ставить ловушку, но так

вышло. Он выдал себя. Та - святоша - владеет им.

Рассказала она ему про свои поиски яда и пистолета, но

про одно умолчала: у заезжего армянина, торгующего

бирюзой, золотыми вещами и кавказским

серебром, она нашла кинжал с костяной рукояткой,

вроде охотничьего ножа, даже спросила: отточен ли

он. Он был отточен. О себе ли одной думала она, когда

платила деньги за этот нож?..

Теперь в темноте леса, куда она все уходила уже

задержанной, колеблющейся поступью, она не побоится

заглянуть себе в душу...

стр.242

Ее гложет ненависть к Калерии, такая, что как

только она вспомнит ее лицо или белый чепчик и

пелеринку, - дрожь пойдет у нее от груди к ногам и к

рукам, и кулаки сжимаются сами собою. Нельзя им

больше жить под одной крышей. А теперь Калерия,

с этим поветрием ребят в Мироновке, когда еще уедет?

Да и дифтерит не приберет ее: сперва она их обоих

заразит, принесет с собой на юбках. Уберется она

наконец, - все равно его потянет за ней, он будет

участвовать в ее святошеских занятиях. Она все равно

утащит с собою его сердце!

"Предатели, предатели!" - шептали запекшиеся от

внутреннего жара губы Серафимы, и она все дальше

уходила в лес.

Совсем стало темно. Серафима натыкалась на пни,

в лицо ей хлестали сухие ветви высоких кустов, кололи

ее иглы хвои, она даже не отмахивалась. В средине

груди ныло, в сердце нестерпимо жгло, ноги стали

подкашиваться, Где-то на маленькой лужайке она упала

как сноп на толстый пласт хвои, ничком, схватила

голову в руки отчаянным жестом и зарыдала, почти

завыла. Ее всю трясло в конвульсиях.

Ни просвета, ни опоры, ни в себе, ни под собою, вот что

заглодало ее, точно предсмертная агония, когда она после

припадка лежала уже на боку у той же

сосны и смотрела в чащу леса, засиневшего от густых

сумерек. Никакой опоры! Отрывками, в виде очень

свежих воспоминаний годов ученья и девичества, уходила

она в свое прошлое. Неужли в нем не было ничего

заветного, никакой веры, ничего такого, что утишило бы

эту бешеную злобу и обиду, близкую к помрачению всего

ее существа? Ведь ее воспитали и холили; мать души в ней

Скачать<<НазадСтраницыГлавнаяВперёд>>
(C) 2009 Электронные библиотеки